Неистребимый. Трилогия - Страница 270

270

Он почувствовал приближение каруны .

Маленькое темное тело мелькнуло в воздухе и приземлилось на правое плечо, когти глубоко впились в кожу плаща, напоминавшего сейчас, после схватки с нубесами, лохмотья. Он понимал, что его собственная ярость может сейчас убить это слабое создание, и постарался загнать ее поглубже, прежде чем своим умом осторожно коснуться сознания каруны . Предосторожность оказалась излишней. Каруна уже умирала. Срок ее жизни исчерпался ее бешеной активностью, и полученное Драхубом сообщение было кратким:

– Селение. Марн. Последний. Ухожу…

– Мягкой Тьмы Родовых пещер. Возьми свое имя с собой, ты – Инитокс. Прощай.

– Инитокс …

Сознание каруны погасло, как гаснет слабый язычок огня от резкого дыхания северного ветра. Неподвижное тельце сковал более сильный холод, чем зимний, – холод смерти. Драхуб остановил чарса, спрыгнул, бережно снял тельце своего верного исполнителя с плеча и положил на запорошенную снежной крупой землю. Оставшиеся три пальца правой кисти – три из шести – сложились в несложный знак. Из земли ударил жгут темного пламени, поднялся тонким причудливым побегом на высоту его глаз и так же стремительно опал. Каруна растаяла, словно ее и не было. Пламя в любом его проявлении было ненавистно самой сути дал‑рокта, но ритуал шел из древнейших времен, он был старше самого Владыки Колдэна, могучего Икседуда, и корни его уходили в дни, предшествовавшие Дням Исхода.

Когда пламя погасло, оставив на белом снегу темное выжженное пятно с талыми краями, словно сочившуюся кровью рану от могучей стрелы, Драхуб снова взметнулся в седло. Душу сжигало яростное пламя предстоящей битвы, и он знал, что вскоре ее получит.

3. Никсард и Тай

Промозглый воздух был пропитан влагой только что пролившегося дождя, на дороге, там, где каменитовое полотно выщербилось или просело, блестели грязные лужи, взбаламученные ногами, копытами и колесами тех, кто проехал раньше. Теперь по этим лужам ходко шлепали копыта наших животных.

Время от времени я подозрительно посматривал по сторонам, безотчетно выискивая глазами малейшие признаки опасности, хотя широко раскинутая скан‑сеть уверенно заявляла, что вокруг все спокойно. Как известно, обжегшись на молоке, дуют на воду. Вспоминать о своем беспомощном состоянии было неприятно. Хорошо, что большая часть способностей вернулась, и вернулась вовремя, до того, как под ногами перестала плескаться вода Великого озера.

Вода и вправду помогла.

Но прошло уже несколько часов, как озеро осталось позади.

В Неурейе мы задержались только для того, чтобы позавтракать и снабдить Тай ездовым зверем, а затем распрощались с городом за ближайшими воротами. О ярой нелюбви местного Верховного мага к чужакам спутница просвещала меня все оставшееся до высадки время, не подозревая, что то же самое делает эмлот, причем куда подробнее, поэтому, пока мы находились в городе, я предусмотрительно развешивал «призраков», как только замечал стражников поблизости. В результате и наше появление в Неурейе, и отъезд из нее остались незамеченными.

Природа Кордоса выглядела контрастнее и ярче, чем виденная ранее, и пока занимала взгляд, немного отвлекая от тревожных, надоедливых и все еще неразрешенных вопросов, коих за время пути накопилось предостаточно. По бокам, перемежаемые темно‑зелеными зарослями лапника и господствовавшие над ними, проплывали голубоватые рощи длинноуха – высокие тупоносые макушки возносились вверх от семи до десяти метров. Кроны этих деревьев с их причудливыми листьями выглядели словно обвисшие, располосованные на ленты зонтики – некогда громадной величины и великолепного размаха. Или как узкие и длинные ленты размотанных до земли бинтов. По информации эмлота, эти листья, обладая дезинфицирующим действием, отлично подходили для перевязок. По кронам длинноуха, словно праздничные гирлянды, тянулись желто‑зеленые, жесткие даже на вид плети ползучки – вьющегося растения‑паразита с острыми, как бритва, побегами. Изредка встречавшиеся громады камнелюбов, столь привычных по Хааскану и Нубесару, в окружении настойчивой местной поросли казались великанами, захваченными врасплох, опутанными голубыми, зелеными и желтыми цепями по рукам и ногам, но все же пытающимися встать и выпрямиться во весь рост. Стреловидные листья камнелюбов торчали, словно лес шпаг, ощетинившихся для защиты от захватчика…

– Скажи, а чем ты занимаешься там, у себя?

Я покосился на Тай, бодро скакавшую рядом. Она не давала скучать мне своими вопросами, и мы потихоньку болтали по дороге о том о сем. Держалась она в седле с гордой непринужденностью амазонки, почти не управляя поводьями, и в своем дорожном наряде смотрелась эффектно. Ее верхняя одежда была серебристого цвета, головной убор был сшит из серебристого меха парскуна, за ее спиной плескались на холодном ветру мягкие желтоватые волосы, а стремена попирали узкие серебристые сапоги. Застоявшийся на корабле Злыдень, как ни рвался пуститься вперед во всю прыть своих сильных и быстрых ног, вынужден был себя сдерживать, особенно когда замечал, что самка – Лакомка, дракша, взятая напрокат в Неурейе, – начинает отставать. Она ему так понравилась, что он настойчиво предпринимал попытки ухаживать за ней прямо на ходу – терся мордой о морду, покусывал за ближайшее ухо, толкался плечом и томно порыкивал. При этом ни разу не сбился с шага. Лакомка, естественно, благосклонно принимала знаки внимания такого писаного красавца, как Злыдень, фыркала и тонко повизгивала от удовольствия, когда ухажер покусывал особенно чувствительно. Время от времени мне приходилось одергивать расшалившегося самца, а Тай лишь улыбалась, не предпринимая никаких попыток к укрощению своей Лакомки. Ее забавляла эта игра природы, и я чувствовал, что она специально остановила свой выбор на самке.

270